nicsky (nicsky) wrote,
nicsky
nicsky

Categories:

Старо-Хоперский поход

то есть поход Хоперского казачьего полка (были еще ново-хоперцы, где-то с 1717)

Из старой прессы (казачий фольклор):
Иоанн Предтеча как донской атаман, попавший в плен к туркам
32-х летний поход хоперских казаков через пустыню, под предводительством Луки Петровичева (Марка Тулия)
32 года как 32 дня


Текст длинный, начинается со втупления автора статьи, где он пытается датировать событие.
Дальше - собственно сказание.

О том, когда произошло это событие, раз­ные источники рассказывают разно. Усть- Медведицкие станичные памяти относят его к недавнему, сравнительно, времени.

— А когда, Емельян Январич, был этот ста­ро-хопёрский поход?

— А было это, сынок, в тую пору, как вкруг Усть-Медведицкого городка тёмные леса стояли и за Кондратьевским домом лю­ди клубнику рвали... Вон когда это было!

Но это существовало ещё совсем недавно — и тёмные леса вокруг живописной Усть-Медведицы и благовонная розовомясистая полевая клубника там, где теперь стоит оранжевый дом Кондратьева. И теперь еще в на­шей далёкой от шумных городов станице старые люди зимой, перед вечером, выходят на скрипучие деревянные крылечки и слушают — какая завтра будет погода? Коли ревёт Брехунья, печальный остаток великолепного прежнего тополёвого леса на низменном бе­регу Дона, — быть вьюге, коли шумит белая известковая Пахомова гора, — быть теплу. То же и на счёт полевой клубники: покойный наш станичный атаман, Вячеслав Семёнович, любил рассказывать, как он в детстве рвал со сверстниками клубнику на том самом мес­те, где сейчас построен Кондратьевский дом. А атаману было бы теперь самое большее — лет 90.


Хуторские памяти относят поход к годам несравненно более древним.

— А когда это было, парень, то и памятухи наши того не упомянут, — вещала наша зна­менитая северо-донская, незаписанная сказательница, суровая Фёкла Даниловна...

И, пожалуй, её старая память была более надёжна, чем все другие памяти — станич­ные и хуторские. Ибо не даром хвалилась ве­щая старуха перед смертью, что за всю свою могуче-долгую жизнь никуда не выезжала она из своего хутора и не возмутила своей девственной души созерцанием гремящих ог­ненных коней и тягальных ниток на белых столбах, о которых рассказывали ей ездив­шие в Михайловку за красным товаром ху­торяне. Была её память, как вместительный водоём, налитый осенним прозрачным дож­дём, тот водоём, на дне которого видны самый малый камень и самая тонкая трепещущая по­черневшая былинка...



I
Когда-то на майдане давно сошедшего с лица донской степи хутора Старо-Хопёрского сидел слепой Лучка Петровичев или, по усть-медведицкой памяти, Марка Чулай, и расс­казывал на голос от всего своего старого ка­зачьего усердия:
— А и вот у Бога да много гулких ветров да в святых небесах, а у всевеликого да войску, а и вот да много проходимых путей во чистых степях — в луговых зеленях... А и вот да дорожка первая, наизнаменитый путь: через балки-балочки, через реки-реченьки, через луга зелёные, через поля дольные, че­рез царства-государства, за синие моря, да лазурные берега, к самому ли тому ли вели­кому городу Константинограду... А и вот да в тем ли великом городе Константинограде да поставилась рукотворенная часовенка, а и в той часовенке да нерукотворный лик Ио­анны Предотечи, Христова честного воина, нерукотворный лик, не писаный... А и вот да дивуются тамотко турецкие народы некре­щёные: стоит Иоанна Предотеча, честной Христов воин, а вид у него да не ихненский, не ихненский да не поганый, а вид у него ка­зачий, казачий вид у него с долгой пикой! И гутарит им светел воин, великий Иоанна Предотеча: ой, да вы, турецкие люди замор­ские, не ужасайтеся, потому что я родом был донской казак! И вот да посему у меня на бо­ку шашка вострая, а за статной спинкой копьё долгое, пронзистое! А и вот да стою я у вас да не вольной волею, а казацким несчастным случаем!...
И плачутся перед ликом Предотечевым ту­рецкие народы: ой, да великий Спасов Предотеча, да ты забудь свой синий Дон — зелё­ные луга, да и останься у нас, народов замор­ских, а и да мы тебе за это построим золоту мечеть!

Возговорит Великий Ионна Предотеча, воин:

— Ой, вы, турецкие народы заморские, за­морские народы неразумные! Не слыхали вы видно, что подобает мне, Предотече Спасову, стоять не в басурманской мечети, а в церкви Божией!

И говорят народы турецкие:

— Ой, ты великий Спасов Предотеча, а не хочешь ты жить у нас охотою, так оставим мы тебя неволею. Зарешетим железами на­глухо часовенку, чтоб не сбежал ты от нас по заре украдкою!...

А и да отвечает Спасов Предотеча:

— Ой, народы вы турецкие, ай в самом де­ле вы словно дети малые. Не удержать вам меня и себя железами, не заставить меня вам служить неволею... Вы-то тут ничего не ви­дите, вы-то тут да ничего не слышите! А я-то, Спасов Предотеча, все живу, а я-то, воин Христов, да всё слышу... Ой, да собираются на Синем Дону мои детушки, мои детушки-удалые ребятушки, удалые ребятушки — да всё донские казачушки. Собираются да путь-дорожку воинску держать, да не по тому ли пути Батыевскому, да не по тому ли шляху гетманскому, не по той ли сиротской тропке московитской :D , а по той ли дорожке неезжаной, а по той ли дорожке не хоженой с само­му Спасову Предотече нагости. А и как при­пожалуют мои детушки, мои удалые ребя­тушки, то да возвернусь я с ними на Тихий Дон — зелёные луга и засажу берега песча­ные цветами лазоревыми, а в самую ли ту во­ду пущу да рыб — золото перо... И станет моё войско да всевеликое да похваляться: а у нас то на Дону Спасов Предотеча живёт, а у нас то на Дону лазоревы цветы цветут, золотые рыбы в воде плавают!...
А и горе наше горькое, а и печаль наша ужасная! А и оказался ныне, братие, да тот путь знаменитой повет былием, былием — зелёною травою — дикими горохами. А и да стоит на далёкой стороне сиротою Иоанна Предотеча, великий войн. И да ругаются народы турецкие, народы турецкие, нечестивые, да тому ли самому Иоанна Предотече, Христову воину: ой, ты воин Христов, да Ио­анна Предотеча, а и где же твои детушки, а и где же твои донские казачушки?? Не желе­зами закрылась твоя тюремная горница, а травою длинною цепучею! Ты послушайся лучше нашего слова неумного да нечестивого: отрекись от своего святого Божества и при­ми нашу веру поганую, а мы уж тебе за это мечеть худобую выстроим!...
А и горе наше горькое, а и да печаль наша ужасная!...



II
Старые памяти говорят, что этот слепой пе­вец и напел своим хуторским слушателям мысль о походе, которым потом стал знаме­нит Старый Хопёр.

Это было то удивительное время, когда песня рождалась на Донской земле так же свободно, как весной зацветали синие подс­нежники на пригретых склонах жёлтых ов­рагов и так же привлекала она народную ду­шу, как незримый мёд воздушной цветной чашечки манит легкокрылого мотылька. Да­лёкая, блистательная пора! Она схлынула так же незаметно, как весенние воды, зарыв­шиеся в сухих пыльных степных толщах. Кто видит теперь национального донского певца? Некоторые мечтательные патриоты рисуют его в виде медоусого деда с перевя­зью через плечо, на которой прикреплена жалобная трёхструнная лира... О, нет, нет! То не донской певец, и не суровой подсушен­ной горько пахнущей донской полыни ше­лест на его говорливых жалостливых стру­нах, а приднепровской сочной гибкой травы и длинных золотистохвостых. черноморских камышей! Ушел донской певец и унес с со­бой тайну донской народной песни... А те­перь разве только случайно раздадутся на донской виляющей дороге странные певучие звуки — то ли ветер шумит в деревянном голубце, поставленном благочестивою рукою при пути на благословение проезжающим добрым людям, то ли полынь задыми­ла под сверкающим солнцем, как вожжённое горькое курево. То она — затеряв­шаяся донская песня! Но она исчезает так же незаметно, как и рождается, пугливая, как степная дикая птица...

Старые памяти говорят, что Хопёр был ху­тор малодворный, саманный, бездорожный, с небольшой стоячей водой по заросшей бе­лоствольным пахучим тальником балке. Бо­гу молиться на светлый Христов день ходи­ли-ездили за 85 вёрст, в Усть-Медведицкий городок. Хутор был, как многие тогда безве­стные хутора, в малолюдной северной дон­ской округе. И вдруг по всему просторному старому донскому полю пронеслась молва, что пошли старо-хопёрцы в далёкий поход за иконой Спасова Предотечи!...



III
Вышли старо-хопёрцы в путь верхами на конях, с пиками и прочим воинским соста­вом, чтоб явиться пред Спасовым Предотечей во всём казацком виде. Вёл это необыкновен­ное воинство тот же самый слепой Лучка Петровичев, или по другому наименованию, Марка Чуляй, безвестный древний донской певец. Как сказано в памяти, вез этот Божий человек Спасову Предотече на деревянном блюде «ладанно полынно да ладанно чабрецово» да ещё в особливой большой кубышке жемчужной воды с Дона Великого...

При проводах были не одни остававшиеся дома старо-хопёрские бабы, а и водяная Верхне-Островская станица, и Глазуновская ста­ница, и молодой Боков хутор, и богатая сада­ми Кепинская станица, и далёкая Етеревская станица, и красавица Арчадинская стани­ца, и сама суровая нагорная Усть-Медведицкая станица... Остававшиеся на Дону стани­цы, «по немочам и по домачности», дали при прощаньи большие обеты: Верхне-Островская, — что, коли пожалует на Тихий Дон Великий Спасов Предотеча, то выстроит она ему на своем лесистом острову немалую цер­ковь да с круглым дубовым алтарем. При­речные арчадинцы обещались рыбою, а по­левые етеревцы — зерном-хлебом. Хозяй­ственные усть-медведицкие казаки похвали­лись всей годовой овцой да ещё всем новым телячьим приплодом. На том казаки святой крест сердечно целовали...

И пообещались ещё остающиеся уходящим воинам, что в случае, не дай Бог, военной опасности, пооберегут они сиротский хутор Старо-Хопёрский с бабами да малыми ребя­тами, как свой родной хутор, и на том тоже дали великое крестное целование...

На хуторском гребне в последний раз кла­нялись в землю войску и всем православным христианам доблестные старо-хопёрцы и просили простить, коли в чём были причин­ны... И вот уже тронулись мужественные ху­торяне, и вот уже смотрят они, а хутор их —

с махонькую крупиночку, —
с махонькую крупиночку,
с маковую росиночку...

И началась эта таинственная дороженька, наизнаменитый путь — через балки-балочки, через реки-реченьки, через луга зелёные, через поля дольные, через царства-государ­ства, за синие моря, за лазурные берега — к самому Спасову Предотече наа-гости...

Памяти говорят коротко — «был труден тот казацкий путь». И многие погибли на до­роге.

И как сказано в старых памятях, «на 32-ой день осталось на великом походе 18 человек, и те под жестоким солнцем»...


IV
Где были старо-хопёрские казаки в этот за­мечательный 32-ой день своего пути за нерукотворным ликом Спасова Предтечи? Памяти упоминают о тяжком большом солнце и о сы­пучих красных песках, словно дело происхо­дило уже в какой-то восточной пустыне. Ска­зано ещё: не было воды ни у кого в кубыш­ках и белые лица казаков были зажжены до угольной черноты. И думали старо-хопёрцы, что наступает их смертный час...

Слепой Лучка Петровичев, он же Марка Чуляй, окликал притихших в смертной исто­ме воинов: «вот ужотко придёт вечер и уже будет нам Спасов Предотеча!»

И обещанный вечер настал в сверкающей красным огнём пустыне. И приступили к Лучке-Марке истомившиеся казаки: «иде же, иде же то есть Иоанна Предотеча, воин?»

И тогда горячий воздух пустыни вдруг на­чал влажнеть и яснеть, и увидели полуо­слепшими от неистового блеска пустыни оча­ми хуторяне свои синие донские прохладные края, и зелёные луга, и могучие вербы под родным Старо-Хопром по хуторской полуго­ре. И, будто, над тем местом, в огненно-крас­ных ризах, стоит сам велик Спасов Предоте­ча, с казацкой вострой пикой за спиною, и святое око его горит, как пыхающая молонья, — великим бесстрашием и великою правдою...
И упали изумлённые казаки на горячий песок и возопили:

— Святой Спасов Предотеча, Христов во­ин, возверни нас благополучными на Тихий Дон — зелёные луга — поклониться тому ли твоему бесстрашному огненному оку!...


V
32 раза убирали старо-хопёрские бабы с малыми ребятами новое сено на степи с тех пор, как пошли их хуторяне за ликом Спасова Предотечи, а сами все об одной поре, будто года пошли стороною от Старого Хопра, как тучки под дальним медведицким ве­тром... И ростёт — величается хутор Старо­-Хопёрский под бабьим слабосильным надзором — за труды ушедших в поход отцов и братий...

Чьи-то тучные тёмные вербы у самого не­ба, точно воздушные горы? То старо-хопёр­ские вербы! Чьи-то белые жемчужные боль­шие спокойные воды по травяной зелёной балке? То сткрывшаяся новая старо-хопёр­ская речка! Чьи-то белые и жёлтые камеш­ки раскиданы по степным горам? Э, то не бе­лые и жёлтые полевые камешки, а богатые стада старо-хопёрские! Благословил Спасов Предотеча малый Старо-Хопёрский хутор в пример всему прочему великому донскому полю!

И идёт день за днём на старо-хопёрском благословенном хуторе, как кудельная нит­ка на хлопотливом веретене. Вечерами вы­ходят хопёрские бабы на хуторской гребень и смотрят: не пылит ли по дороге? 32 долгих года, как 32 коротких дня, смотрят старо-хо­пёрские бабы в даль с великим терпением, как большие спокойные воды внизу, по зе­лёной балке...
И вот на 32-ом году, под самый праздник Иоанна Постного (примечание: день усекновения головы Иоанна Крестителя, конец лета), ночью раздался трубный глас, точно великий журавель издал свой крик. И вышел хуторской народ и начал смо­треть на дорогу. И вот видят на восток: едут какие-то воины, едут — не пылят, а будто по облакам, и лица их черней калёного угля и очи их как молнии, пыхающие из тучи...

И закричали старо-хопёрские бабы:

— Вы ли это, наши казаки, или святые Божьи, за труды наших казаков посланные?

И отвечали воины: не святые мы Божьи, а ваши хопёрские казаки. И везём мы с собою из великого похода нерукотворенный лик Спасова Предотечи, нерукотворенный лик — не писанный, на золотых облаках показан­ный!
И сошедши с коней, приветились и расска­зали про труд и поход свой и про то, как Спасова Предотечу на облаках видели. И ди­вился наред трудному житию их походному и милости воина Христова, Великого Спасова Предтечи Иоанна...
И тогда же написали старо-хопёрцы на ки­парисовой доске красками нетленными лик Спасова Предотечи по явленным небесным признакам: стоит воин Христов — казак дон­ской с длинной пикой за статной спиною и глаза горят огнёй-молнией,

Огнём-молнией — бесстрашием,
Бесстрашием —
Христовой правдою...

«И оттоль потекла всем известная военная слава старо-хопёрцев», — заканчивает своё повествование старая память, — ибо сража­лись они, как некогда Предтеча Господень Иоанн, всегда за Христову правду и с вели­ким бесстрашием...


Роман Кумов.
«Донская Волна», № 9, 5 августа 1918 года


Tags: в копилку
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments